Оказывается, надпись на пьедестале статуи в «Озимандии» Шелли:

My name is Ozymandias, king of kings:
Look on my works, ye Mighty, and despair! —

практически дословный перевод пассажа из Диодора (I, 47, 4; Шелли наверняка читал его в 1817 г., во всяком случае, Арриана читал):

βασιλεὺς βασιλέων Ὀσυμανδύας εἰμί. εἰ δέ τις εἰδέναι βούλεται πηλίκος εἰμὶ καὶ ποῦ κεῖμαι, νικάτω τι τῶν ἐμῶν ἔργων.

Я — царь царей Озимандия. Если же кто захочет узнать, как я велик и где я покоюсь, пусть превзойдет любое из моих творений.

Тот случай, когда точность перевода только прибавляет качества.

( Read more... )

Все тут подводят итоги года, так что стыдно даже не присоединиться.

В двух словах: все невесело, очень плохой и несобранный год. Написал всего три статьи (правда, одна из них, про Ballade des dames du temps jadis, наверное, пока моя лучшая). Пол-лета и пол-осени ушло на комментарии к «Данте: pro et contra», будем надеяться, что в начале года этот томик выйдет в приличном виде. Впереди Гомер :-) Диссертация идет плохо, но по крайней мере я сдал основные экзамены. Курс, который я читаю, становится немножко приличным: хорошо бы только, чтобы: а) это не отнимало столько сил; б) в коня был корм; когда мне отвечают на экзамене, что «Цветы зла» написал некто Бóдлер, а «Улисса» — и вовсе неведомо кто, мне физически плохо. Ставлю себе тройку.

По работе есть новости хорошие, есть плохие, в целом — много разнообразного опыта (в силу ряда причин — без конкретики); скоро будут большие перемены (к лучшему, конечно). Пока: 4-. Зато я в этом году все-таки много где побывал, влюбился в Рим (Бернини!!) и Флоренцию (il mio bel San Giovanni!), видел Киру Найтли на Лидо, слышал Терфеля в «Ла Скале», видел «Тайную вечерю» и Шартрский собор. Италия — лучшее место на земле; Северная Франция — тоже ничего. Данте официально стал моей третьей большой поэтической любовью (вместе с Катуллом и Бодлером). Твердая четверка за путешествия/впечатления (впрочем, в следующем году я должен ее перебить).

Лучшие фильмы на свете за отчетный год (in no particular order): «Wilde Salomé», «Drive», «Leaves of Grass», «Last Night», «The Fighter». Нисколько не хуже: Game of Thrones, Breaking Bad, HIMYM.

Ну и люди, конечно. С моей социопатией поддержание любого рода отношений дается мне кровью, но я стараюсь :-) Агата, Джек, Ефа, Керинн, Кристина, Макс, Полина, Серж, мышь Коля, демон Шарамо, мои чудесные друзья (в жизни и по переписке), коллеги по работе и кафедре, спасибо, что меня терпите.

Планы на новый календарный год большие. Защитимся! Переведем! Напишем! Издадим! Заработаем! Заработает! Переедем! Влюбимся! (Коленочки!) Не женимся! Рассмотрим! Дочитаем! Заслушаем! Распробуем! Научим! Научимся! Скинем Путена! Так победим.

Попросили помочь с несколькими комментариям для издания «Данте» Мережковского; в основном относительно Платона. Наверное, будет небесполезно собрать мои находки в пост.

1. Мережковский: «Что за лицо у бога Любви?» — спрашивает Платон и отвечает: «молниеносное», opsis astrapousa.

Во-первых, конечно, здесь ошибка наборщика. Вместо astrapousa нужно astraptousa, и это цитата из «Федра» (Phdr. 254b): «καὶ πρὸς αὐτῷ τ᾽ ἐγένοντο καὶ εἶδον τὴν ὄψιν τὴν τῶν παιδικῶν ἀστράπτουσαν» — «и затем они [кони] подходят к возлюбленному и видят сверкающее, как молния, его лицо» (у Апта: «Вот они уже близко от любимого и видят его сверкающий взор»). Здесь Мережковский текст Платона несколько странно интерпретирует (любимый получается воплощением Эрота, но это вообще-то в его ключе); так, кажется, здесь все четко: когда ты видешь лицо любимого, оно настолько красиво, что ослепляет тебя, как молния.

Что касается «молниеносного Эрота», то есть еще одно любопытное свидетельство — об Алкивиаде: «на его позолоченном щите не было никаких родовых эмблем, а только Эрот с молнией в руке» (Plut. Alc. 16). Все-таки Алкивиад Сократу (и, соответственно, Платону) был не чужд, возможно, у Д.С. случилась какая-то контаминация. Кстати, по поводу щита Алкивиада: целый ряд исследователей полагает, что таким образом Алкивиад изобразил Сократа, спасшего его в битве при Делии (ср. концепцию «Сократа эротического» в «Пире»). По-моему, это редкая глупость.

2. Мережковский: Грех Паоло и Франчески — против плоти, а грех Данте, может быть, больший, — против Духа любви, вечного «строителя мостов», по чудному слову Платона о боге Эросе, вечном соединителе неба с землей, духа с плотью.

Я думаю, что Мережковский имеет в виду не то, что Платон называет Эрота «строителем мостов», а вторую часть, о «соединителе неба с землей». Тогда имеется в виду речь Диотимы в Symp. 202e: «[Эрот - один из гениев, которые]? пребывая посредине, заполняют промежуток между теми и другими [людьми и богами], так что вся вселенная связана внутренней связью».

Концепция Эрота как «строителя мостов», видимо, восходит к Владимиру Соловьеву, который в «Жизненной драме Платона» (1898) пишет: «Имя ему Эрот, а должность - строить мост между небом и землей и между ними и преисподней. Это не бог, но естественный и верховный священник божества, т. e. посредник - делатель моста. Младший брат и наследник Греции - народ римский - тождество этих понятий выражает одним словом "pontifex", что значит и священник, и строитель моста, - разумеется, не через обыкновенные реки, а через Стикс и Ахерон, через Флегетон и Коцит».

В действительности относительно этимологии слова «понтифик» все не очень понятно, но что реки, переправы и мосты глубоко сакральны - это факт; так что при наведении мостов жрец явно не лишний (вспоминаем Ксеркса и переправу через Геллеспонт). Этимология pontifex от этрусского pons 'дорога' меня не очень устраивает.

3. Мережковский: «Пира» Платона Данте, вероятно, не читал, но если бы прочел...

Не «вероятно», а точно не читал. Единственный диалог Платона, который Данте наверняка читал — «Тимей» (ср. Pd. IV, 20-24), хорошо известный в Средние Века благодаря латинскому переводу Кальцидия. В середине XII в. переводятся «Менон» и «Федон» (Генрих Аристипп; насколько эти переводы были распространены, вопрос), в конце XIII в. - часть «Парменида» (Вильгельм фон Мёрбеке). За исключением этого, текст Платона в Средние века известен только по пересказам: «Сколькие знают книги Платона или хотя бы его имя? Лишь старцы, праздно сидящие в углах, припоминают их», — радуется Иероним («Quanti Platonis vel libros novere, vel nomen? Vix in angulis otiosi eos senes recolunt»; PL 26, 401B). Первый перевод «Пира» на латинский появится только в 1484 г., в переводе сочинений Платона Марсилио Фичино.

В то же время, названия (темы и даже какая-то классификация) диалогов Платона были в Средние века достаточно известны. Поэтому «Пир» («Convivio») Данте, конечно, отсылает именно к «Пиру» Платона.

1. Рассказал Ш. чудесную историю про утни; в ответ услышал следующий рассказ: еще в советское время некий азербайджанец сдавал экзамен по археологии палеолита, и в качестве одного из примеров нужно было привести сакральное определение "Мальчик в цветах" (наверное, тип погребения, je l'ignore). В переданной шпаргалке эта фраза значилась, но разобрал её экзаменуемый как "Мальчик в увéтах"; на вопрос, что такое "уветы", отвечал не колеблясь, что это тип азербайджанской обуви.

Принимая это толкование и учитывая, что в утнях также можно пребывать, предлагаю простую песенку для запоминания: "Я пришел к тебе с приветом // В унтах, утнях и уветах". Поется, например, на мотив "Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним".

2. Не такая феерическая, как "утни" вместо "цепей", но безобразная ошибка издателя в "Записных книжках" Венички Ерофеева. Достаточно привести строчку:

> "Ты сам избрал свой рок", как гов[орила] Дидона Энею (Персе[ю])

Разговор Дидоны с Персеем - это новое слово в литературоведении, конечно (причем какой фантастический сюжет: Дидона думает, что говорит с Энеем, а на самом деле - с Персеем. Или наоборот. NB: доказать тезис о взаимозаменяемости Энея и Персея). Кто такой Пёрселл - простому издателю знать, конечно, не положено.

В месте, где идет о речь о знаменитом обращении к себе в Cat. 8 ("Miser Catulle, desinas ineptire"), В. Кролль подсказывает, что обращение к себе (в форме, например, как у Гомера или Архилоха, обращения к своему θυμός) - вещь очень древняя, но только Еврипид (Med. 402 sq.) впервые заставляет своего героя - собственно, Медею - обращаться к себе по имени.

Интересно, сделал ли уже кто-то наблюдение, что творчество "божественного маркиза" - по сути, техническое развитие вольтеровских побасенок? Все знаменитые садовские "пыточки" уже есть в "Кандиде" - все эти плети, изнасилования, вспоротые животы, - а главное - дурашливая интонация, с которой все это рассказывается. Ну и оба - Вольтер и Сад - моралисты, оба - безбожники, только первый умнее, конечно, а второй наложил на эту канву свои собственные фантазии. Ну а так, идейно, в "Девственнице" и "Кандиде" ведь уже вся "Жюстина".

Вчера обсуждали с И.Ш. переводы Аристофана, сделанные Адрианом Пиотровским. Я упомянул замечание, которое делает Пиотровскому в комментариях к его переводу В.Н. Ярхо: что, мол, в действительности у Аристофана не "жрут", как у Пиотровского, а "едят", не "орут", а "говорят" и т.п. В общем-то, да, в этом замечании есть резон: Аристофан в оригинале блестяще играет, постоянно переходя от если не возвышенного, то сравнительно формального языка к грубости абсолютно площадной. Но на русском языке это смотрелось бы странно и неприятно: наша брань совсем уж мерзка (сравните, как отвратительно выглядят попытки переводить Катулла матерком). И Пиотровский, чувствуя это, несколько выравнивает градус: "формальный" Аристофан у него чуть грубее оригинала, грубый - наоборот, чуть сглажен: впечатление для русского уха складывается удивительно полное и гармоничное (не говоря уже о чисто стилистических удачах: там, "Тучекукуевск", "Пегасик", "фазелезень"). А если переводить тех же Аристофана и Катулла по Ярхо, то и получится "поярхó". Вот чудесное наречие: "да это, батенька, несколько поярхо", "было мне вчера изрядно поярхо".

И.Ш. попросил меня выяснить, каково происхождение названия литературного кружка Э.Т.А. Гофмана "Серапионовы братья". Оказывается, крайне интересная история. Первая встреча этого кружка (в который вначале входили Гофман, Гитциг, Корефф, фон Пфуэль, Саличе-Контесса и Зеегемунд) состоялась 12 октября 1814 г., в день памяти святого из ордена капуцинов Серафима из Монтегранаро, поэтому общество (об этом свидетельствует открытка, написанная Зеегемундом) было названо Гофманом "Серафимовым орденом" (Seraphinenorden). Члены ордена, по-видимому, неформально назывались "Серафимовыми братьями" (Seraphinenbrüder). Когда Адельберт фон Шамиссо, вступивший в орден где-то в 1815 г. (мартовское письмо Зеегемунда еще не упоминает о Шамиссо) в июле этого же года уехал в трехлетнее кругосветное плавание на русском бриге "Рюрик", орден постепенно стал распадаться. Только после возвращения Шамиссо, 14 ноября 1818 г., Гофман снова собрал "Братьев" - этот день, 14 ноября, был днем св. мученика Серапиона (в действительности - даже двух, но описание Гофмана не оставляет сомнения в том, что это Св. Серапион, сброшенный с крыши собственного дома во время антихристианского погрома в Александрии в 252 г.), откуда братство и получило свое новое название (Serapionsbrüder).

К. Оберхубер, профессор университета в Иннсбруке, постулировал в своей статье 1974 г., что первая строчка "Эпоса о Гильгамеше", - "о том, кто все видел, объявлю я стране", будучи переведена на греческий и основательно грецизирована, превратилась в "Πολύφημος κύκλοψ" - то есть нашего любимого персонажа, циклопа Полифема. И сам Гильгамеш, по Оберхуберу, вообще был одноглазым.

Ну что, "когда б имел я сто очей, тогда б все сто на вас глядели". Оберхубер глядит куда-то совсем не туда: я понимаю, конечно, что "Πολύφημος" можно, сильно напрягшись, перевести как "тот, кого громко (многим?) славят", а "κύκλοψ" - видимо, надо понимать как "кругом глазеющий". Но одноглазый Гильгамеш? В содомии его еще можно упрекнуть, но не в одноглазии же. В общем, с такими идеями по австрийской ассириологии, видимо, стоит объявлять траур.

Кстати, относительно первых строк "Гильгамеша". Я попросил А.Л. Вассоевича перевести первые несколько строк по современному критическому изданию (Симо Парпола, 1997), и вот они:

О том, кто все видел, объявлю я стране,
О том, кто все знал, все сразу запомнил,
Изучил в равной степени стороны света,
Сокровенное видел, потаенное вскрыл,
И принес он весть, что древнее потопа.
Дальним путем ходил, но устал и смирился.

Сравните с этим перевод Дьяконова, который не только выдумал лишнюю строку про врагов и друга, но и еще вставил горы и моря, взятые словно бы из какой-то песенки к советскому приключенческому фильму для юношества.

ЖЖ измельчается, истончается, и вместе с ним размазываемся, как масло по хлебу, и мы (ну, то есть - я). Слишком много дел - и не остается времени писать что-либо интересное (либо - второй вариант - несколько изменились мои представления об интересном). Остается лытдыбр.

С осени, как знают некоторые знакомые, я веду курс истории западноевропейской литературы в петербургском институте кино и телевидения: у нас на удивление милая кафедра, лишенная к тому же, кажется, той грызни, которая съедает многие плюсы большого университета. К слову о кафедре медиевистики: на днях прислали верстку сборника докладов, которые делались в прошлом году - почему-то с названием "Месть нежити" ("undead_revenge"). Ну что, тамошняя нежить (nomina sunt odiosa) пока что мне не страшна.

Барышни, которым я преподаю (пока они еще не нашли этот журнал - хотя, полагаю, it is only a matter of time - я могу открыто высказаться), пока не тянут уровень так, как мне бы хотелось, но живые и сообразительные; это самое главное. В целом у нас интересно: античную литературу читаем в оригиналах (крупные вещи - естественно, отрывками, но вообще лучшие образчики греческой и латинской поэзии будем по возможности целиком), и обсуждаем какие-то привлекательные концептуальные моменты текстов (например, к Гомеру - реконструкцию исторической Троянской войны, археологию Трои, "божественность" Ахилла, Париса, Кирки). Будем надеяться, что все это на благодатную почву. Кстати, если кого-то из моих петербургских знакомых/читателей что-то подобное интересует - можно заходить (тем более - занятия по субботам) :-) Если (вдруг) хотите - напишите, что-нибудь придумаем.

Жарким днем в Портофино, чтобы не совсем испечься, переводил следующую чудесную историю (отметьте блестящий диалог):

О воине Генрихе, который не верил, что демоны существуют, но потом увидел их посредством черной магии

Некий воин по имени Генрих, происходивший из замка Фалькинштейн, был виночерпием у Цезария, нашего монаха, а тогда аббата прюмского. И как я узнал от самого Цезария, рассказавшего эту историю, этот воин сомневался в том, что демоны существует, и, узнав (или знав раньше) что-то о них, то, поскольку полагал это забавным, призвал он к себе некоего клирика по имени Филипп, известнейшего своим владением черной магией, и весьма настойчиво просил, чтобы тот показал ему демонов. На что тот ему ответил, что вид демонов ужасен, опасен, и увидеть их могут не все; но так как воин весьма настаивал, и притом дерзко, прибавил: "Если ты уверишь меня в том, что ни от твоих родственников, ни от друзей не придет мне никакого зла из-за того, если ты вдруг будешь обманут, устрашен или ранен демонами, то удовлетворю я твою просьбу". И тот дал ему слово. Итак, в некий день, в час полуденный, поскольку именно тогда имеют наибольшие силы бесы полуденные, отвел Филипп воина на некий перекресток дорог и обвел его мечом, и объяснил поставленному в круг условия, сказав: "Если какой из членов твоих протянешь ты до моего возвращения за пределы этого круга, умрешь ты, ибо, быстро извлеченный демонами, ты погибнешь". Предупредил он также, чтобы не давал воин и не обещал ничего, что у него будут просить, не перекрестившись. И прибавил: "Многочисленными способами будут демоны тебя искушать и устрашать, но никак не смогут тебе повредить, если будешь выполнять мои указания". И отступил он от него. И вот, сидя один в круге, се, видит он, как против него разливается со всех сторон вода, а из нее слышит он хрюканье свиней, шум ветров, и другие видения, которыми демоны силились его устрашить. Но так как предвидел воин эту ловушку, то не смогли демоны поймать его в нее, и против нее он сам собою укрепился. Наконец, увидел он в близлежащей рощице словно бы человеческую тень, ужасную, возвышающуюся над верхушками деревьев, которая направлялась к нему. И сразу понял он, что это, верно, диавол, и так оно и было. Тот же, когда приблизился к кругу, остановился, и вопросил воина о том, чего тот от него хотел. Был же он подобен высокому мужу, только огромный и чернейший, одет он был в черноватые одежды, и был такого безобразия, что воин не мог даже на него взглянуть. И сказал воин ему: "Хорошо ты сделал, что пришел, я ведь желал тебя увидеть". "И зачем?" - спросил тот. А он: "Много о тебе наслышан". Ответил диавол: "что же ты обо мне слышал?". Сказал воин: "Мало хорошего, но много плохого". На что диавол: "Часто люди судят обо мне и осуждают меня без всякой причины. Я ведь никому не врежу, никому не наношу вреда, разве что если меня провоцируют. Вот Филипп, учитель твой, он мой добрый друг, а я - его; спроси его, обидел ли я его хоть раз. Я делаю то, что ему хочется, а он мне во всем подчиняется. И когда позвал он меня, сразу же я пришел к тебе". На что воин: "Где же ты был, когда он тебя позвал?" Ответил демон: "Так далеко я был от берега по ту сторону моря, сколько от этого места расстояния до моря. И поэтому было бы справедливо, чтобы ты отплатил мне за мои труды каким-нибудь подарком". Ему воин: "Чего же хочешь?" Тот ответил: "Хочу и прошу, чтобы дал ты мне плащик свой". Сказал воин: "не дам его тебе"; тогда потребовал тот пояс его, а затем - одну овцу из стада. Когда же воин во всем отказал, наконец, попросил тот петуха из его дома. На что тот сказал: "что ж ты будешь делать с моим петухом?", и ответил демон: "Будет мне петь". А он: "Как же ты поймаешь его?" Снова ответил демон: "Об этом ты не заботься, ты просто дай мне его". На что воин: "Ничего я тебе не дам". И прибавил: "Скажи мне, откуда у тебя такое знание?" Сказал демон: "Никакое зло не совершается в мире, что утаилось бы от меня. И чтобы ты знал, что это правда, вот, в такой-то деревне и в таком-то доме потерял ты свою девственность, и там-то и там-то такие-то и такие-то грехи совершил". И не мог ничего возразить ему воин, поскольку говорил он правду.

Послушник: Не думается мне, что могло быть так, что воин никогда не исповедовался в своих грехах. Как же, в таком случае, диавол может знать о том, в чем исповедались?

Монах: Поскольку воин исповедовался с волей снова грешить, то знание диавола нисколько не убыло.

Послушник: Нравится мне то, что ты говоришь...

Монах: И потом снова диавол потребовал что-то, и воин отказался ему дать. И тогда протянул диавол к нему свою руку, словно хотел взять его и вытащить из круга, и тот настолько был устрашен, что упал на спину и закричал. Услышав его голос, прибежал Филипп, и, как только он явился, призрак немеделенно исчез. С этого часа воин этот всегда был бледен, и никогда не вернулся к нему родной цвет лица; жил он жизнью безупречнейшей и верил в демонов. Не так давно скончался он.